Стеклянная луковица

Что же это я все о себе да о себе. Тут говорят, что Францию заполонили выходцы из Северной Африки, и управы на них уж нет. А что, вполне себе приличные граждане. Вертят себе кебабы в кебабных, пьют чай да режутся в нарды. Развивают семейный бизнес, растят в своих кибуцах мясо, по вкусу действительно напоминающее мясо. Ну, может, время от времени велосипед захотят увести у неосторожного налогоплательщика, но с кем не бывает.

То ли дело — китайцы. Заходят в автобус оптом — пачками по 10-20 штук за раз, щеголяют айфонами собственного производства с телескопическими антеннами, занимают все места и заполоняют все звуковое пространство своим мандарином. Мандаринов тут и без них хватает, растут на деревьях — бери не хочу. И это еще хорошо, если они по пути не забежали в Карфур купить себе пару килограмм круассанов. Или курассанов, как там сейчас правильно. Если купили — пиши пропало; будут стоять обязательно над тобой, точить рогалик и ронять крошки.

А наши соотечественники! Или, того хуже, горячо любимые соседи. Обязательно наткнешься на парочку в супермаркете; один в одном конце, другой — в другом, перекрикиваются: «А не взять ли нам пивка? А то что-то тут трех семерок не видать». Тут только и думаешь, как бы сделать вид понепричастней, жонекомпранпа, кескиспас.

Ох, а сколько же испытаний приходится нынче на мои взгляды нетолерантного толка. Да не расист я, просто ариец; дамы и господа геи и лесбиянки — пекориньтесь там по самое не могу в своих содомах и гоморах, только мне на глаза не попадайтесь.

Я этим глазам своим не мог поверить, когда увидел, как тут у молодежи модно здороваться (видал пару раз такое и в исполнении суровых пролетариев средних лет, уничтожил после этого все бережно хранимые запасы сердечных капель). Представьте себе некий великовозрастный цветок жизни, облаченный по моде наиболее известного района моего родного города, только с бейсболкой вместо шоферской кепки и с пустыми руками вместо семян подсолнечника. Высаживается, значит, такой персонаж на остановке какого-нибудь лицея им. Л. да Винчи, да направляет свои стопы к кучке своих сверстников (того же целенаправленного пола), страдающих от отсутствия одних семян и переизбытка других. И, знаете ли, с каждым с каждым из них — щечкой левой, щечкой правой. И еще разок. Салют, братаны.

Чрезвычайно спортивная нация эти французы, просто до неприличия. Они просто обожают бегать. Бегают все – от мала до велика, в колясках и на костылях, под проливным дождем и в адскую жару, истекая потом, и останавливаясь лишь на кратковременные перекуры (в прямом смысле этого слова).

Бегут по набережной Круазет одного известного города, пугая расположившихся на лавочках господ в деловых костюмах с айпадами, макбуками и бигмаками своими или отвратительно болтающимися жировыми отложениями с плохо зафиксированными грудными железами, или просящимися в саркофаг до невозможности высушенными мышцами.

Бегут по Английской набережной другого известного города, по утрам уворачиваясь о собачьего дерьма, днем – от собачьего дерьма и никононосных азиатских туристас, вечером – от собачьего дерьма и восточноевропейских путан.

Бегут марафоном от Английской набережной до набережной Круазет, вызывая не самые лестные отзывы со стороны обывателей, пострадавших от изменений в расписаниях и маршрутах общественного транспорта.

Иногда бегают по предгорьям страдающей от недостатка пешеходных дорожек Софии-Антиполис, рискуя подвернуть ногу и остаться навсегда в какой-то темной и безлюдной дыре,  окруженной соснами и муравьиными колониями.

Ежели бегать по каким-то причинам у них не выходит, они берут в ноги велосипед, и овладевают им соло, в тандемах, двойных тандемах, во всех возможных и невозможных позициях. Традиционная поза, знаете ли, чрезвычайно неполезна для позвоночника; поэтому, не будете ли вы так любезны соорудить мне велосипед, на котором я смогу вертеть педали, лежа на спине? Впрочем, двухколесные скейты и трехколесные самокаты тоже пользуются немалой популярностью.


Инфраструктура (с).

Плавно пытаясь продолжить дерьмовую тему, хочу отметить непрекращающееся восхищение, которое вызывает у меня та легкость, с которой (по крайней мере, для русскоязычного слушателя) любое дерьмо в переводе на французский язык приобретает непередаваемый, изысканный, высокосветский шарм. Хотите сделать комплимент грязной сифилитической шлюхе? Назовите ее путаной – или, еще более лестно, – куртизанкой! В деревню к бабушке, коровами мычащий колхоз? Прованс, вестимо! Изысканное вино – Le vin de merde; отменные тефтельки из Карфура – La merde de canne (любят они это дело, ей-богу; честное слово, моя вина здесь минимальна).

Ярко проиллюстрированная Жаком Брелем сводимость ряда распространенных окончаний к одному и тому же звучанию используется французами весьма активно и пошло. Ведь сущим преступлением было бы не назвать одну из булочных Жуан-ле-Пена (Juan-les-Pins, что-то вроде Сосновый Жуан) – Juan-les-Pains (Хлебный Жуан), с фактически аналогичным произношением. И вместе с тем, стоит лишь немного не так отспазмировать свою гортань, как месье абориген с непонимающе-вопросительным видом вскинет свои брови.

Я почти ощущаю ту дрожь ужаса, пронизывающего бедолагу в берете и с багетом, который осознал, как с целью обоснования торгового знака поизмывались в наших землях над его любимой сетью супермаркетов “Ошан”.

А чего стоят те пикантные отличия, которые каждый себя уважающий булочник пытается соорудить в своем суверенном царстве! Англичанин, проживший более десяти лет на Лазурном берегу, был поставлен в тупик написанием заглавными литерами названия булки “Brioche praline”; дело в том, что капитализация крадет акценты с букв, посему он не знал, стоит ли произносить замыкающее “e” в слове “praline”. В первой булочный его запрос “Бриош пралин” разбился о гранитную стену искреннего непонимания со стороны булочника – до тех пор, пока он не попросил “Бриош пралине”. Наученный опытом, в другой лавке он сходу попросил “Бриош пралине” – и, к своему величайшему изумлению, вновь столкнулся с презрительным взглядом из-под толстого лба. До тех пор, пока не предпочел безакцентную версию слова.

Трепет, с которым французы относятся к собственному языку, симметричен по оси абсцисс с их же разгильдяйским отношением к языкам иностранным. Не знаю, чем это вызвано – может, каким-то специфическим подходом к педагогическим вопросам. Но французский диалект английского просто сбивает с ног. Не знаю, сколько времени у меня ушло на то, чтобы выучить новое слово “андоль” (английское handle); но просто прекрасное “прасасись” (processes) сразу же и прочно укрепилось в моем франглийском словаре. И все это, конечно, – с ударением на последний слог и картавящей буквой “р”.

Конечно, им еще далеко до некоторых пришельцев из далекого Китая, которые вовсе не могут произносить букву “л” (и озабоченно вопрошающих что-то вроде “Aren't you cord?”). Но это уже другая история.

Ох, эта смердящая, зловонная Франция! Недаром она явилась сердцем европейской парфюмерии, ибо невозможность пребывания среди всей этой свистопляски миазмов собачьего дерьма, пробивающегося сквозь тротуарные решетки смрада сточных вод, сомнительных ароматов камамберов, рокфоров, томмов и прочих комте, лихо замешанных с благоуханиями немытых тел да отходов по сей день популярных воскресных рынков, просто не оставляла другого выбора.

И сколько бы не старались зеленожилеточные работники, направляя тугую струю воды из дрожащей пуповины шланга очистительной машины, но следы галльской чистоплотности все равно, всенепременно и неотвратимо, дают о себе знать. Будь то оброненный посередине главной туристической площади Ниццы подгузник (я до сих пор трепетно надеюсь, что это был подгузник, а не предмет личной гигиены несколько иного плана, оставленный гипотетической мадам Пантагрюэль); или основательно и не без некоторой эстетической ценности оформленная, почти целебная своей формой, пирамидка собачьих испражнений в самом сердце непрерывно фонтанирующей, главной же площади им. генерала де Голля в Антибе. По счастливой случайности, еще не искалеченная – с целью более равномерного распределения по поверхности – варварской ступней утреннего путешественника за багетом.

Впрочем, время от времени там и сям появляющиеся оказии – это всего лишь отголоски несознательности одного (по моим скромным и весьма субъективным подсчетам) процента угнетателей братьев своих меньших. Думаю, будь эта цифра хотя бы на порядок выше, всего Грасса не хватило бы для того, чтобы спасти эту страну, медленно (и, несомненно, мучительно) скрывающуюся под далеко не лазурным покровом отходов жизнедеятельности собственных питомцев.

Остальная же часть граждан, настроенная ответственно, безвозмездно дарит случайным зрителям вроде меня воистину восхитительное, полное какого-то нездорово-фрейдистского удовольствия зрелище. Это может быть строгий месье в пенсне и шляпе; или стремительно приближающая к зрелости темнокожая дама, позвякивающая довольно безвкусно напяленными украшениями из всевозможных металлов и драгоценных камней; или чопорная маленькая гран-маман, бесконечно напоминающая ныне царствующую английскую королеву. Буде их не слишком смышленый спутник совершит свою естественную процедуру, каждый из них достанет припасенный для сего знаменательного случая (господи, насколько же тонкий!) целлофановый пакетик (ну или же озадачится извлечением оного из одной из редко расположенных стоек со схожим, бесплатно распространяемым, добром), натянет его на свою холеную ручку в качестве импровизированной перчатки, и с выработанной годами сноровкой погрузит ее в еще излучающую тепло массу, консистенция которой, как лакмусовая бумажка, пожалуй, отразит удачливость своего оппонента в данный конкретный день. И, пока другая рука сдерживает нетерпеливые порывы поводка (“Ну долго ты будешь там еще копаться?”), оцеллофаненная ее пара все с той же методичностью завернет добытое в аккуратный сверток, дабы доставить его в ближайшую – если, конечно, добытчик не страдает забывчивостью, – урну.

К моему бесконечно глубокому сожалению, в текущий пассив моих наблюдений входят лишь обладатели собачек весьма скромных габаритов, напоминающих не то увеличенных в размерах блох, не то половые щетки в натуральную величину. Стоит ли говорить, что представления обитающей поблизости (несомненно сумасшедшей) владелицы двух борзых, либо же хозяина вечно слюнявого тумбовидного сенбернара, произвели бы среди благодарных зрителей просто ошеломительный фурор.