Говоря откровенно, я – прирожденный хранитель всякого хлама, который жалко выбросить и накладно хранить. Но зато когда мне грустно, скучно, нечего делать (или просто понадобилось немного места), у меня всегда есть, что разобрать – выбросить ненужное, оцифровать нужное (если источник - аналоговый), оставить на потом непонятное.
Одна из моих недавних находок – датированный 2006-м годом опус, написанный моей рукой, озаглавленный так же, как и этот пост, и просто замечательным образом взбудораживший мою память, напомнив о событиях того времени.
Солнце. Сколько я его не видел? День? Два? Год? Хотя какое это имеет значение, если его нет?
Отражение неона в лужах после недавнего дождя делает все вокруг каким-то приторным киберпанком, и это отнюдь не улучшает настроение. Помятый и промокший верблюд как-то недобро смотрит на меня с пачки сигарет, валяющейся на асфальте. Я ловлю себя на мысли о том, что неплохо было бы набрать полные легкие никотинового дыма, но беспощадно хватаю это желание за горло и выбрасываю прочь, в компанию к скучающему верблюду.
Небо устлано облаками, которые почему-то напоминают мне сладкую вату и луна-парк. Не видно ни единой звезды.
Ноги опять приносят меня к знакомой вывеске, я прохожу под приглушенными лучами люминесцента и забираюсь за стойку.
– Что, фигово? – участливо спрашивает бармен, начиная по привычке делать мне эспрессо. – Сколько еще осталось? «Да что ты знаешь?» – я сбиваю агрессию на излете и лезу в карман за телефоном. Не знаю, зачем это делаю, ведь, перед тем как выйти из дома, обвел в кружок очередную цифру на календаре с видами города. Освещенного естественным светом города.
Открываю на телефоне календарь – может, за пятнадцать минут, которые я потратил на путь сюда, что-то изменилось? Может, я без сознания упал где-то и пролежал так несколько дней?
– Четырнадцать дней, – выталкивая комок из горла, хриплю я. Ничего не изменилось. И все идет по плану.
– Ничего, оно же выйдет, – грубовато улыбается бармен, болтая ложкой сахар в чашечке. Хотел бы я иметь такую же уверенность. Он ставит передо мной кофе и кладет рядом кусочек черного шоколада. Я здесь частый гость за последнее время, и мои вкусы ему известны.
– Надеюсь, – продолжая бороться с хрипотой, бросаю я.
Рядом на стул падает какой-то парень, на пару лет младше меня. Он уже навеселе, и делает знаки бармену налить еще.
– Не парься, брат! Солнце выйдет и зажжот! – Он говорит последнее слово именно так, через букву «о», по-албански. Это звучит вульгарно, и я невольно кривлюсь, поспешно делая вид, что обжегся.
Бармен ставит моему новоиспеченному соседу рюмку с огненной водой, и тот сразу же теряет интерес ко мне.
Я съедаю шоколад, с грустью вспоминая то, после чего обычно его ем, допиваю быстро остывший кофе, оставляю деньги на стойке, а бармена – наедине с любителем жидкости №2. По дороге к выходу бросаю взгляд на часы, висящие на стене – похоже, их стрелки обильно натерты фосфором. Это время я вижу каждый раз, когда ухожу отсюда. Почти идеальный распорядок дня.
* * *
Смастеренный на скорую руку тампон уже полностью пропитан кровью и летит в мусор. Запрокинув голову, я вслепую пытаюсь сделать еще один.
– Кончай это. Ты так сведешь нас в могилу. – Это моя тень. Она стоит около ванной, прислонившись спиной к распахнутой двери – как герои в американских фильмах. Но совсем не оттого, что хочет показаться круче гор. Ей тоже не хватает солнечного света – тень, питающаяся светом ламп, производит еще более удручающее впечатление, чем вампир, пьющий крысиную кровь.
– На себя в зеркало посмотри, – зло гундошу я.
Тень обижается и медленно растворяется в неестественном желтом свете раскаленных вольфрамовых нитей, заливающем квартиру. Теперь я злюсь на себя. Мы с ней – одна команда, и моя грубость никак не облегчит нам ожидание солнца. Кровь, похоже, остановилась. Я шмыгаю пару раз, но страх еще раз напиться своей крови не исчезает. Я прохожу в комнату и, обессилено упав в кресло, откидываю голову назад.
– Прости, я – дурак, – громко объявляю я.
Пространство передо мной сгущается – это материализуется моя тень.
– Да я знаю, – просто говорит она. – Но тебе действительно нужно поспать. Если ты не хочешь, чтобы с тобой случилось что-нибудь посерьезнее, чем кровь из носа. Помни, мы с тобой завязаны. Я тебе дурного не посоветую.
Она права. Спать. Но какой смысл в этом, если утром не будет солнца?
– Нам нужны деньги. Нужно работать.
– Ты хотя бы веришь в то, что говоришь?
Нет. До недавнего времени я верил только себе. Теперь и это изменилось.
– Солнце выйдет через две недели. Ты хочешь, чтобы к тому времени нас перестали отличать друг от друга?
Меня бесит этот пафос в ее голосе, но приходится признать, что она права.
Реальность вокруг кажется заторможенной, словно спящей, слишком медленной для меня. Пять моих чувств пытаются убедить меня, что я сейчас – как Филлип Джей Фрай после сотой подряд выпитой чашки кофе. Шестое чувство говорит мне, что я съеду с катушек, если не посплю хотя бы немного.
Я поднимаюсь, достаю подушку и ложусь на диван. Даже не раскладываю его, чтобы ноги были согнуты в коленях, и нельзя было растянуться во весь рост и всю ширину. Если я создам слишком комфортные условия для сна, то черта с два меня кто-то разбудит в ближайшие сутки. А так – занемевшие конечности не дадут мне проспать слишком долго.
* * *
Спросонья подскакиваю, недостаточная ширина дивана не позволяет мне снова приземлиться на него, и я оказываюсь на полу. Поворотом мутных со сна глаз идентифицирую свое местоположение и издаю вопль, наполовину – утверждение, наполовину – вопрос с отблеском надежды:
– Проспал!
– С тех пор, как ты закрыл глаза, не прошло и часа, – доносится спокойный голос со стороны кресла. Такой хладнокровной тени я еще не видел. – Это часы пропищали полночь и разбудили тебя.
– Черт, – я поднимаюсь на ноги и машинально отряхиваюсь. Отправляю свое тело в ванную, где окунаю лицо в холодную воду из крана. – Нужно проверить почту, – даю себе установку, вытирая лицо полотенцем.
Включаю компьютер. Почтовый ящик пуст, чем до боли напоминает мой холодильник. Заморские партнеры все еще заняты тестированием. Пусть их. Долгое время я их ненавидел за то, что у них было солнце. Сейчас я готовлюсь к злорадству – две недели, и наступит их очередь меня ненавидеть.
Мысль о холодильнике покинула мозговую нейросеть и сползла в желудок. Нужно найти ночной магазин.
– Мне нужно проветриться. Хочешь со мной?
– Окей. Только не иди слишком быстро, а то я за тобой не угонюсь.
Я уже почти выхожу из квартиры, но замечаю лежащий на полке футляр. Беру его в руки и раскрываю.
– Смотри, чего я нашел, – со смехом говорю я, показывая своей тени авиаторы «Рэй-Бэн», ради которых в свое время готов был отдать полцарства, коня, и еще доплатить в гринах. Засовываю их без всякого трепета в карман – с твердым намерением выбросить по дороге.
Спускаясь вниз, глушу в себе жалость к иностранным абстракционистам и сюрреалистам. Они искусали бы локти до крови, увидев, какими мастерскими штрихами исписаны стены моего подъезда. Ни в коем случае не пускать их сюда. Выхожу на улицу и тотчас же забываю о еде. Передо мной – длинная дорога, испещренная язвами колдобин и выбоин, но память о пошлом анекдоте не срабатывает: дорога ведет на восток. Туда, где встает солнце. Туда, откуда мы ждем свое счастье. Туда, откуда возвращается после долгого отсутствия смысл моей жизни. И не только моей.
Я присаживаюсь на полуметровый забор, окружающий стоящую рядом школу, и, как завороженный, не могу оторвать взгляда от центра эклиптики того, что люди называют моей душой.
Вижу краешком глаза, что моя тень, почти неразличимая в темноте, тоже замерла рядом со мной. Когда-то она спрашивала, за что я люблю солнце.
– Как же можно его не любить? – удивлялся я.
– Это не ответ.
Помню, я тогда надолго задумался. За что? За то, что оно светит? За то, что светом оно дает жизнь всему живому? А за что мы вообще кого-то или что-то любим?
– За то, что оно есть, – ответил я. На этом наш разговор был закончен.
Я улыбаюсь сам себе. Тряхнув головой, встаю, и иду вперед по дороге. Тень тихо ползет за мной.
Уже перевалило за полночь. Осталось тринадцать дней.
На всякий случай завел специальную метку - может, еще что-нибудь найду.